Курсы валют:
  • Обменный курс USD по ЦБ РФ на 16.12.2017 : 59,1446
  • Обменный курс EUR по ЦБ РФ на 16.12.2017 : 69,4653
  • Обменный курс GBP по ЦБ РФ на 16.12.2017 : 78,7688
  • Обменный курс AUD по ЦБ РФ на 16.12.2017 : 44,7606

Культура

МЫ и КУЛЬТУРА: Мадлен Джабраилова - актер доложен быть похож на дитё в песочнице

Брать интервью у любимых актрис очень сложно. Твоя задача - обсуждать с собеседницей какие-то серьезные вещи, а тебе хочется признаваться ей в любви. Но отличительная черта героини сегодняшней публикации, как, впрочем, и всех "фоменок" - в том, что говорить им комплименты, это все равно, что швырять об стенку горох: решительно никакого эффекта эти дифирамбы производят. Так их воспитал Мастер…

Мадлен Джабраилова - из команды "стариков", которая вместе со своим Учителем создавала "Мастерскую П. Фоменко", т.е., говоря военным языком, - из первого фоменковского призыва. Она принадлежит к той редкой категории генетических актрис, для которых амплуа - понятие неприемлемое. Ей на театре подвластно все, как бы высокопарно это ни звучало. Остается только гадать, откуда в этой хрупкой очаровательной молодой женщине столько разных граней: вспомните ее веселую, разбитную камеристку Марию в "12-й ночи" или умную, хитрую и хищную интриганку Мурзавецкую в "Волках и овцах"; смешную, угловатую служанку Катю в "Месяце в деревне", распевающую басом "удалого песняка", или одну из несчастных сестер из ирландской глухомани в "Танцах на праздник урожая"…

В последних своих работах: "Безумной из Шайо" Жироду, поставленной Петром Фоменко, и "Отравленной тунике" Гумилева в режиссуре Ивана Поповски, - Мадлен открыла и для нас, и, наверное, для себя, какие-то новые грани своего актерского дара. Ее принцесса Зоя соткана из противоречий: в ней - и нежность первой любви, и гордость царственной особы, и открытость наивной девочки, и непримиримость обманутой женщины. В "Безумной из Шайо" Петр Наумович помог актрисе во всем блеске проявить способность к абсолютному внешнему и внутреннему перевоплощению, найдя при этом какой-то новый для "фоменок" способ существования на сцене. Ее Габриэль - смешная и трогательная шепелявящая дама с кукольным личиком и в паричке внушает и жалость, и страх, а иногда и ужас. Кто она: просто сумасшедшая старуха или посланница потустороннего мира, мираж или ангел? Сразу и не поймешь…

Сейчас "старики" под руководством Мастера приступили к долгожданным "Трем сестрам", где Мадлен репетирует роль Наташи.

- На недавнем сборе труппы было такое количество народу, что в зал не помещалось. Вас и ваших коллег, с которых начиналась "Мастерская" это не волнует, не пугает?

- Конечно же, когда видишь такую ораву, возникает ощущение большей ответственности. Потому что, когда ты сам что-то пилишь, строгаешь, то, вроде как, сам перед собой ответствен. А тут - такая гигантская команда, "лицом" которой все равно являемся мы.

- Не возникает ли у вас такое ощущение, что в "Мастерской" уже несколько "слоев": вы, т.е. господа учредители и несколько других групп? Ведь недаром же Петр Наумович ставит разные спектакли для разных команд.

- Нет, мы все же - целый организм. Я не могу сказать, что есть какие-то ответвления или какая-то "Мастерская Фоменко-2". Просто так сложился механизм нашей работы на ближайшие годы. У нас очень большая загруженность, и мы пытаемся как-то "развести" ситуацию. Это чисто техническое дело.

- Петр Наумович на сборе труппы был не очень весел. Почему? Что его сейчас заботит более всего?

- Я думаю, что заботят его новые работы. Просто он чувствует, что людям очень сложно ждать, и сразу возникает вопрос их занятости. Конечно же, есть проблема съемок в кино. Нас всегда отпускают, это важно и в творческом, и в материальном смысле. Но это иногда театру ставит палки в колеса. Это такое лезвие, по которому надо проходить очень аккуратно.

- Мне показалось, что Петра Наумовича беспокоит утрата духа студийности в "Мастерской". Ведь он говорит: "Я помню те ГИТИСовские годы, когда вы жили, горели!" И поэтому сейчас требует от вас больше самостоятельных работ. Почему он призывает к самостоятельным работам людей, которые и так загружены сверх меры?

- Пока одна часть труппы занята "Тремя сестрами", другая ждет "Бесприданницы", работа над которой начнется через полгода. Так что, не все одинаково загружены. Его предложение отчасти с этим и связано. Я думаю, что его предложение связано отчасти с этим. А главное - то, что он нам дал практически зеленый коридор. Чтобы люди воротили, чего хотели, чтобы немножко себя отпустили, чтобы не надеялись на "дядю сверху", который даст роль. У нас есть уже какие-то придумки-задумки, не знаю, осуществятся они или нет.

-Как вы расценили распределение на "Трех сестер"?

- Если я начну говорить откровенно, меня застрелят. (Смеется). Знаете, это все-таки вещи внутренние, они не всегда могут быть объективны.

- А я постараюсь быть объективным. Я уверен, что у вас практически неограниченные актерские возможности, вы можете сыграть все. А в данном случае, на мой взгляд, вам предложено то, что абсолютно совпадает с вашим традиционным актерским имиджем…

- Наверное, у Петра Наумовича немножко консервативный взгляд. Но консервативность не в том, что он не новатор и ничего нового не видит. О распределении на эти роли говорилось еще тогда, когда мы учились в ГИТИСе. Я сейчас даже не могу вспомнить, кто первый сказал, что наш курс хорошо распределяется на "Трех сестер". Тогда нас так "увидели". Тон был задан. И поэтому я совершенно не удивлена, что все случилось именно так. Я сейчас только "подступаюсь" к пьесе и не могу сказать, что из этого выйдет.

- Вы с удовольствием ее репетируете?

- При первом прочтении я ее совершенно не почувствовала, даже, может быть, было некоторое отторжение. Мне показалось, что мы выбрали не ту пьесу. Потом я прочитала другие чеховские пьесы, и почувствовала, насколько они грандиозны. Особенно "Дядя Ваня". Кажется, что еще может удивить такое "прожженное" существо, как актер?! И в кино, и в театре ты порой смотришь только на технику работы актера, и к душевным переживанием подключаешься с трудом. Но когда ты забываешь об этом, происходит твое истинное восприятие без всякого дурацкого мусора в голове. Такое случилось у меня с Чеховым. Я стала читать эти пьесы, и однажды расплакалась прямо в вагоне метро. Я читала финал, когда Соня говорит дяде Ване: "Мы будем жить, мы будем работать, мы увидим небо в алмазах…", и у меня потекли слезы. Может быть, просто тема пьесы была в тот момент мне особенно близка и понятна. Я тогда стояла и думала, ну зачем мы взяли "Три сестры"?! Мне казалось, что же они все бесконечно и нудно говорят, атмосфера у них какая-то вялая. Приходила на репетицию с мыслью: "Ну вот, сейчас начнется вся эта болтовня, чеховские настроения, девушки, барышни, противная Наташа, мужчины, которые не способны совершить никакого поступка!" А сегодня произошло неожиданное: мы на репетиции стали копаться, пытались что-то открыть для себя. И вдруг пошло! И Петр Наумович вдруг как закричит: "Вы подходите к этой пьесе с абсолютно необязательным ощущением, вы не требовательны к этим людям! А у них миллион проблем, они загружены, и очень сильно. Они просто не могут находиться в этой жиже, а вы сидите и греетесь в ней. Надо вытаскивать конфликт, это все там есть!" И вот сегодня я пришла к такому ощущению, что все-таки там что-то есть.

- А с героиней своей вы "сошлись"?

- Да нет, еще не сошлась.

- Есть противоречия, приходится преодолевать себя?

- Все время преодолеваешь себя. Я не помню ни одной работы, чтобы была полная "стыковка", потому что образ мыслей у персонажа все равно другой. Он может быть чем-то близок, но не полностью. Ты сам противоречив, ты сам себя не знаешь до конца. У японского писателя Харуки Мураками есть такой диалог: "Ты смельчак или трус? Не знаю. Когда трус, когда смельчак… Сразу не скажешь". Вот так и здесь, то же самое.

-Неужели у вас ни в одной роли не было такого ощущения, чтобы все ложилось, шло как по маслу?

- Нет, такого не было.

-Даже в "Тунике"?

- Это было даже дальше от меня, чем все остальные, в тысячу раз…

- Петр Наумович сказал на сборе труппы, что его тревожит мода на любовь к "Мастерской"…

- Да, меня тоже тревожит.

- Почему?

- Мода - это мишура. Я обратила внимание, что есть люди, которые никогда не видели театра, а говорят: какая замечательная "Мастерская Фоменко"! Я спрашиваю: "А вы хоть что-нибудь смотрели?" Отвечают: "Нет, но все так говорят!" В этом есть какая-то, скажем так, неглубина. В этом случае все разменивается, становится дешевым. Я не хочу сказать, что мы такие уж "дорогие". Мы проще, мы же не массовая культура и не сидим пока еще "в телевизоре", слава Богу. Отовсюду наваливается на людей столько информации, что дай Бог разгрести, найти свою ниточку, за которую надо держаться.

-Маша, вам не страшно, что от "Мастерской" всегда ждут чего-то сногсшибательного, какого-то бешеного успеха, "атмосферы полета"?

- У нас нет такой цели - поражать кого-то. Мы продолжаем жить и работать, и, конечно, нам труднее, когда этому уделяется столько внимания. Похоже на состояние канатоходца, который идет под куполом, а все снизу на него смотрят. Сколько мастерства должно быть у этого канатоходца, чтобы, даже если он сделал что-то не точно, сохранить спокойствие и продвигаться дальше. Творческий процесс - это дело интимное. Хотя он и связан с каким-то азартом, даже каким-то соревновательным духом.

- В "Мастерской" присутствует соревновательный дух?

- Но это не то соревнование, когда каждый пытается сделать что-то этакое. Почему у нас так трудно со вторым составом? Это действительно тяжелый процесс, потому что ты не можешь по-актерски разделить с человеком одну роль. Режиссеру все равно приходится на кого-то больше времени тратить, то есть, у тебя возникает куча комплексов, нехороших мыслей на эту тему, что, либо ты не такой, либо ты начинаешь искать в том человеке что-то. А это уже не творческий подход. Ты должен быть в абсолютном покое, заниматься своим делом. Так, конечно, не бывает на самом деле, потому что вокруг существует куча обстоятельств, которые тебя глушат, давят. Это все связано с твоими живыми нервами, и ты можешь в какие-то периоды вообще стоять на месте. Бывает внутренняя абсолютная неготовность ни к чему. Мы, конечно же, хотим, чтобы получилось хорошо, но это не является целью для нас.

- Недавно прошел фестиваль, посвященный десятилетию вашего театра. Порадовал ли он вас?

- Я поначалу недоумевала: зачем мы возрождаем старые работы?! Но в результате это где-то пошло на пользу. Тогда не хватало сил отойти и посмотреть на себя со стороны. А сейчас возникло ощущение отстранения, и ты отчасти иронически смотришь на то, как ты до этого делала. Я испытывала громадную радость, что влезла в это дело!

- Изменились ли старые спектакли?

- Некоторые спектакли задышали по-другому. Например, случился удивительный эффект с уайльдовским "Как важно быть серьезным" - спектаклем, которым мы открывали наш театр. Помню, тогда режиссер Евгений Каменькович требовал, плакал, грозил, на коленях умолял, чтобы мы поняли его подход к этому спектаклю. Задумывалось все, как дефиле. Но артисты должны были демонстрировать не только костюмы, но и образ мыслей Уайльда: могло возникать некое общение с залом, легкое отношение к зрителю, и даже возможность поговорить с каким-то человеком, обратиться к нему с репликой, абсолютно не боясь демонстрировать свой костюм. Мы - почти все - упирались внутренне и никак не могли это сделать. Но сейчас, когда все уже приобрели багаж других знаний, мы вернулись к этому спектаклю именно с этим ощущением. И спектакль стал идти легко, весело. Если бы мы тогда сделали, как сейчас, это было бы грандиозно. Здорово, что мы сейчас это почувствовали. Возникла легкость, какой-то совершенно непонятный обмен с залом и ты, наконец, понимаешь, насколько режиссер был прав. И чего ты упирался?! Наверное, нам казалось, что мы умнее. (Смеется).

-Все-таки голова взрослого человека иначе смотрит на то, что происходит на сцене, и разум, наверное, помогает?

- Я не согласна, что разум всегда помогает. Иногда он тормозит. Все равно это игра. А если это игра, то ты должен быть как дитё в песочнице.

- Ваши коллеги рассказывали, что Петр Наумович иногда говорит, что ему трудно с умниками, которых он сам воспитал. Действительно ему, наверное, нелегко с такими актерами, которые, готовясь к репетиции, философствуют, читают дополнительную литературу?

- Да, мы иногда на репетициях "глубокомысленно молчим". Я думаю, что любого режиссера, жаждущего диалога, это может вывести из себя. (Смеется)

- Говорят, что он чрезмерно требователен и даже жёсток в работе?

- Он жёсток, он требователен, он непримирим. Сейчас он стал мягче, чем в институте. Мне кажется, что это хуже. Лучше бы он нас бил палками. (Смеется). Если он видит, что человек не может сделать что-то, сопротивляется, он настаивать на этом не станет. Было бы странно, если бы Петр Наумович был диктатором, радостно ходил бы и говорил: вот я их заставил делать так, а не иначе. Наша работа - это именно сотрудничество. Он же проверяет все через актеров. Он говорит: "Если вам это не близко давайте поищем еще что-то". Но это касается, как правило, не внутреннего, а внешнего разбора. Во внутреннем мы всегда стараемся быть бережными, прежде всего, по отношению к автору, а не просто выпендриваться и придумывать то, чего еще никто не делал. Смысл-то в авторе, надо из него "вытаскивать", у него там столько, что потом можно как угодно "крутить". И внутренний смысл не уйдет, даже если внешний. После премьеры "Отравленной туники" я подходила к нему и просила: "Петр Наумович, поругайте меня, меня есть за что поругать!" А он отвечает: "Можно я еще раз посмотрю и тогда скажу вам что-то". Бывает, что сегодня на репетиции он что-то показывает, а завтра смотрит и говорит: "Кто это сделал? Это ужасно, не верьте этому!" И это может меняться очень часто, пока не найдется верная нота. Он ведь выстраивает спектакли по каким-то музыкальным законам.

- Возвратимся к прошедшему фестивалю. Мне кажется, что во "Владимире Ш степени" ваша пара с Андреем Казаковым заиграла как-то иначе. Произошел какой-то качественный скачок. Может быть, потому что вы стали взрослее, мудрее?

- Наверное, это то, что работает вне меня. Эта работа совершенно мистическая. Мы ее начали делать еще на втором курсе: Сергей Васильевич Женовач сделал пару-тройку сцен по этому произведению: "Тяжбе", Утру делового человека" и "Отрывку". Наверное, втайне он уже тогда планировал делать спектакль. Вот как раз этот "Отрывок" мы и показывали. И это был чудовищный провал с моей стороны! Был такой педагог в ГИТИСе Евгений Арье, я его мнение чтила. Он на заседании кафедры сказал, что Джабраилова вообще профнепригодна. Правда, через год он при всех взял свои слова назад. Об этой истории я узнала через несколько лет, когда мы уже играли спектакль. А тогда они мне тогда это не сообщили, и правильно сделали.

- Вы очень реагируете на такие вещи?

- Ужасно. Я подозреваю, что все так реагируют. Артисты ведь очень ранимые существа. Они могут говорить: "Да пусть пишут, ничего!". Но все равно, когда обижают, это сильная рана. Потому что ты тратишься и при этом сомневаешься: все ли сделал правильно. И если тебя начинают бить именно в это место, ты становишься беззащитен. А чем ответить? Только своей работой. Неровность твоего отношения становится еще более неровной, ты начинаешь очень сильно "шататься". Тогда нужно больше вгрызаться в смысл, в характер, потому что на всех не угодишь. У каждого свой вкус. Критика ведь тоже - дело субъективное. Я даже заметила, что существует некоторая часть критиков, которые всегда будут хвалить одних и тех же артистов в нашем театре. И делать вид, что других в этом спектакле просто нет.

- Неужели ваше мнение никогда не совпадает с точкой зрения критиков? Я говорю сейчас не только о вашей работе, а вообще о спектаклях "Мастерской"?

- Совпадает, конечно. Внутри театра мы всегда обсуждаем свои работы. Мы - "сами себе критики". У нас сейчас такой период, когда много параллельных работ, и внутри театра у каждого существует личное отношение к спектаклям. У одних к "Египетским ночам", у других - к "Тунике"…

- Но это - не антагонистические противоречия?

- Бывает и такое. Бывает и неприятие.

- А ваш папа - строгий критик ваших работ?

- Думаю, что он строгий критик, но так сложилось, что мы с ним никогда ничего не обсуждаем из моей актерской жизни. Поначалу, когда училась, я с ним очень много советовалась, он мне много помогал. У меня даже какие-то записи остались того, что он мне наговаривал. А сейчас я не советуюсь с ним, мы не садимся с текстом, не работаем. Это, может быть, связано с моим упрямством: я подумала, что нужно пройти все самостоятельно, чтобы мне не давали руку помощи. Если я действительно, почувствую, что мне нужна помощь, может быть, я бы пришла к нему, и спросила совета. Он даже последнюю премьеру не смотрел, не потому что ему не интересно, а просто так получилось.

- Может, не было вашей инициативы?

- Да, я сначала всегда волнуюсь, материал бывает сырым. Я всегда думаю, что я его потом позову. А потом, это вечное потом, превращается в постоянную величину. Недавно я поняла, что я его не позвала на несколько премьер, которые прошли давным-давно…

- А вы не хотели бы сыграть вместе с папой?

- Не знаю…Проблема в том, что ты боишься соврать, тебя ведь близкий человек знает, как облупленную. Я смотрю за остальными. Очень многие играют со своими близкими: Виторганы, Стекловы… Для меня это загадка. Ты ведь - как голый перед близким человеком. Он-то тебя знает, значит, видит, когда ты "подлинный", а когда дурака валяешь.

- А папины работы вы не обсуждаете?

- Нет…Это трудно объяснить: как будто ты влезаешь в живую материю, боишься сказать что-то не так. Я завидую людям, которые могут без обиняков сказать: то, что ты делаешь - это туфта. Правда! Это дорого стоит. Таких людей нужно беречь. Это очень редкие люди. Потому что, как правило, начинают мило улыбаться. И ты думаешь, может, они не искренни.? Интерес возникает к тем людям, которые не заходят за кулисы после спектаклей. И ты думаешь, наверное, у них есть что сказать, но они не скажут. Я и сама не люблю заходить, мило раскланиваться за спектакль. Лучше просто уйти. Я очень ценю искренность в людях. Но сейчас поняла, что не всегда могу искренне, открыто сказать. Мне это дается с большим трудом. Иногда хочешь сказать, но не можешь и клянешь себя. Боишься: подумают, что или ты не искренен, или ты дурак. А потом понимаешь: а что ценить, как не откровенность?!

- Вы в прошлом году совершили длительное гастрольное турне по Европе и Японии. Гастроли - это полезная штука или вредная?

- Она и полезная, и вредная одновременно. Полезна она тем, что происходит повторение одного и того же. Это - принцип, который существует в западном театре. Пятьдесят раз отыграли одно и тоже, закрыли и - следующая работа. У них нет репертуара. Это мы обогащаемся и радостно им рассказываем: вы можете нам позавидовать, у нас лучше! И вдруг я услышала мнение какого-то западного артиста, что мы, может быть, таким образом не оттачиваем то, что они доводят до совершенства многократным количеством спектаклей. Но мне кажется, что там актер попадает в вакуум, занимаясь только одной проблемой. И выхолащивает себя. Но, с другой стороны, ты можешь экспериментировать, пробовать, проваливаться, думать. В этом - плюс.

- Вы не смогли бы сыграть подряд сто раз один спектакль, как на Бродвее?

- Подряд - это перебор. Через сто спектаклей включится автопилот.

- А у вас никогда не было автопилота, даже на гастролях?

- Бывало…

- Может, это знак хорошей актерской техники?

- Не знаю. Я все время удивляюсь тому, что происходит на сцене. Очень часто я читаю в дневниках, в каких-то записях. "Я сыграл так-то". Удивляюсь человеку, который сам понимает, как он сыграл. Я не всегда знаю. Если я думаю, что грандиозно сыграла, тут же начинаю сомневаться. А вдруг то, что я сыграла - ужасно?! Может, это только мне кажется, что грандиозно?! Или я думаю: "Боже, какой провал сегодня!". А ко мне подходят и говорят какие-то хорошие слова... У меня несколько раз бывало на сцене какое-то своеобразное внутреннее состояние…

- …полета?

- Как будто ты отключаешься. Будто ты приобретаешь удивительную легкость и не знаешь, с чем это связано. Оказывается, бывают часы, минуты, когда ты получаешь наслаждение. Меня это поразило: ах, вот зачем люди выходят на сцену! У меня это случилось, когда я вышла на большую сцену. Тогда я поняла, почему молодые девочки идут поступать в театральный. Это было ощущение огромной лавины, которая смотрит на тебя, слушает тебя, а ты им можешь еще что-то сказать. Или не сказать. То есть, возникает страшная власть. Но не всегда. Эта лавина в тебя может такие "помидоры" понакидать! Но, с другой стороны, это космическое ощущение полета. Мама мне рассказывала, что был такой случай, когда я была совсем маленькая, и еще даже не разговаривала. В Театре на Таганке стояла декорация "Пугачева": деревянные помосты, какие-то топоры, цепи, железо и дерево на сцене. И она говорит, что я вдруг пропала, и все начали меня искать: "Где Мадлен?" В театре потерялся ребенок, где его искать, ужас! Застают меня на сцене: я просто стою и у меня такое восторженное лицо! Набираю воздух в легкие и издаю какой-то торжественный звук или "клич". То есть, я, не сказав ни слова, сказала все.

- Тогда, видимо, в вас этот "наркотик" и попал. Говорят, ученые открыли какой-то гормон в мозге актеров, который способствует наслаждению от сцены…

- На самом деле, почему на сцене проходит заикание, икота, чих, кашель? И ты можешь делать вещи, которые в обычной жизни не сделаешь? Зачем человек идет в артисты, зачем ему это надо? Понятно, что многие идут за славой, все артисты хотят прославиться. То есть, хотят, чтобы их заметили. Но в чем внутренняя, психологическая потребность? Я, например, точно знаю, что у меня это связано с подавлением собственных комплексов. То есть, я знаю, что в жизни я так не сделаю и не скажу никогда. Все, что я не могу, мне дает возможность совершить сцена.

- Вначале мы вскользь коснулись кино. Как вы к нему относитесь?

- Я обожаю кино. И всегда очень расстраивалась, что всех зовут, а меня нет. Сейчас, правда, спокойней к этому отношусь. Потому что существуют разные подходы, разные вкусы, роли, в конце концов. В театре в этом смысле больше возможностей, шире рамки. В кино не так, там в основном работает фактура. Тут как не крутись, остаешься ее заложником.

- Чем вам запомнилась "Прогулка"?

- "Прогулка" - фильм радостный, потому что там мы оказались все вместе.

- А сейчас у вас есть что-то в кино?

- Нет.

- Вы что-то для этого предпринимаете?

- А что предпринять?

- Ну, есть какие-то агентства…

- Агентства знают, что есть такой человек. Просто самой ходить и стучаться во все двери… не зазорно, а неловко. Хотя профессия артиста продажная. Я не в такой стадии "попрошайничества", чтобы предлагать себя. Хотя завидую людям, которые могут подойти и сказать: "Возьмите меня в кино, я хорошо сыграю".

- Бывает такое?

- Я видела много раз. Это не плохо, это такой талант у людей. Они в этом талантливы: могут себя предложить, "продать". И они сделают эту роль. Я буду мучаться и рефлексировать: зачем я здесь, может, это не мое. На самом деле это не совсем хороший подход. Актер должен быть лицедеем. "Пожалуйста, я могу все!"

- Наверное, фоменки все такие - "нелицедеи"…Однако, вернемся к тому, с чего начали, т.е. к нынешнему положению дел в вашей "Мастерской". Как вы думаете, вариться "в собственном соку" - это хорошо, это на пользу делу? Или надо искать разнообразие?

- Конечно, надо искать. Нужны и новые партнеры, и новые режиссеры, я уж не говорю об авторах. Авторы всегда должны быть разные. Потому что ты не успеешь оглянуться, как обрастешь "ракушками". Надо очищаться. Я пытаюсь понять, чего бы я не хотела. Помню, еще в институте Сергей Васильевич Женовач говорил про какого-то артиста: "Это был прекрасный артист". А я не понимала, почему был, он же жив-здоров! А Сергей Васильевич ответил, что талант отошел от него. Ты должен использовать, а главное - преумножать то, что тебе дано. А если ты растерял, потерял, действительно он может отойти. Или просто никуда не двинуться дальше. Я думаю иногда, а вдруг я не знаю, что мне дано, например, рисование, а вдруг я еще могу что-то сделать?! Может, я умею писать стихи? Попробовала - не получилось…

- А в своих коллегах вы не замечали, что талант от них отходит?

- Нет. Не талант отходит, а просто иногда у кого-то появляется лень. Кто-то отвлекается на другие проблемы. А любая профессия требует, чтобы ей занимались больше, чем всем остальным.

беседовал Павел Подкладов

Image

Президент наводит марафет – Франция смеется

Эммануэль Макрон никакими доходами не обладает, его супруга получает пенсию провинциальной учительницы, но это не мешает главе республики тратить десятки тысяч евро... на макияж.

Image

Винтокрыл из будущего

«Вертолеты России» представили беспилотный конвертоплан – «помесь» вертолета с самолетом, унаследовавшую лучшие свойства от обоих своих прототипов. Сейчас новинка проходит летные испытания…