Скажи-ка, дядя, ведь недаром?..Или почему 23 октября не взорвали Кремль

Каждому россиянину, “помнящему родство” ведомо, что Наполеон, войдя в Белокаменную, не пошел дальше вглубь России. “Почему? – спросит изумленный читатель, - ведь русская армия под командованием Кутузова зализывала раны, отходила, и самое время было бы добить ее!” Но вся штука в том, что “вражина-ампиратор” никогда и не думал наступать дальше Москвы. Он самонадеянно полагал, что достаточно будет его доблестным кирасирам появиться перед золотыми куполами Кремля, как русский царь тут же признает свое поражение. Но Александр что-то не торопился поклониться завоевателям.

Упрямого Наполеона не смутили даже пожары, которые он считал “делом рук сумасшедших и выпущенных из тюрем преступников”. Тем более, что часть города уцелела, и убежищ для солдат вполне хватало. Но не допер корсиканец, что поджог был, как пишут историки, “символом той атмосферы кровавой мести и суровой решимости, которая начала проникать во все слои русского общества от царя до мужика”. Волею Судьбы столица России не была сожжена полностью, поэтому Наполеон несколько недель волынил и все-таки ждал поклона от прежнего друга по Тильзиту – русского царя. Александр медлил и оставлял тем самым надежду для французов. А Кутузов тем временем копил силы: к 4 октября русские имели численное превосходство почти на каждом участке фронта. Более того, удалые молодцы-казаки и русская кавалерия уже перерезали главную дорогу на запад около Можайска. В конце концов царь отверг все попытки Наполеона к переговорам. Бонапартий, как Чапай, сел думать…

Вариантов у него было несколько. Во-первых, он мог остаться в русской столице и попробовать перебороть самого главного врага – “генерала зиму”. Еды в Москве хватило бы еще на шесть месяцев. Но остаться в ней – значило бы признать свое поражение. Второй вариант заключался в том, что Наполеон мог пойти в еще не разграбленные области возле Киева. Можно было пойти “воевать” и Санкт-Петербург. Но погода уже поджимала: в 1812 октябрь на дворе был совсем не такой, как в нашем, 2004-м. Ну, и последним, самым безрадостным вариантом для “шаромыжников”, как прозвали французов русские, был отход по Смоленской дороге на Польшу и, как говорится, “далее – со всеми…” Корсиканец маялся, надеялся, что русский царь изменит свое решение. Но царь уже твердо послал своего бывшего приятеля по тому адресу, куда обычно русский человек направляет своих врагов. “Что делать? – задавал себе извечный российский вопрос Бонапартий, - наступать – погибнешь, остаться – сгниешь, как прошлогодняя картошка”. Как пел Высоцкий: “Оставалось одно – только лечь помереть”. Но злосчастный корсиканец выбрал отступление. Наполеон объявил (цитирую историков), что: “Великая армия будет отходить, направляясь к полным складам Смоленска по южной дороге, разгромив Кутузова под Калугой по пути на запал, если будет необходимо. 18 октября командирам корпусов было приказано готовиться к выходу из Москвы 20-го. Дни ожидания и неопределенности кончились. Наполеон признал, что Александр так и не поддался на запугивание”.

Но русский человек – субстанция для иноземцев абсолютно непредсказуемая. В день, когда Наполеон решил драпать, Кутузов, видимо что-то почуяв, внезапно атаковал ближайшие соединения кавалерийского резерва Мюрата. Михайло Илларионович, видимо, хотел напугать “французишек”, и таки добился своего. Он не стал развивать свое наступление, но враги уже преизрядно наложили в свои лосины. Наполеон даже перенес дату отступления, и рано утром 19 октября (когда 13-летий Пушкин и его друзья начали праздновать день лицея) его обозы, груженые награбленным добром, едой и ранеными, вышли из Москвы. За ними, кстати, последовали “несколько русских девушек – добровольных пленниц. (Что ж, любовь зла, полюбишь и шаромыжника…) Как писал де Сегюр: “Все это выглядело как огромный караван, переселение народов, или, скорее, как одна из армий античных времен, возвращающаяся с рабами и добычей после нанесенного великого опустошения”.

Корсиканец был, однако, хитер. Он тщательно скрывал свой “драп” и от противников, и даже от своих. Доблестным, но струхнувшим французам он объявил, что идет в новое наступление на Кутузова по левому флангу. Он надеялся, что наш российский главнокомандующий клюнет на его “дезу”: отведет войска и оставит ему открытой хорошую дорогу через Калугу на Смоленск. Для прикрытия этих действий в Москве остался один из сподвижников императора Мортье, который потом, 23 октября, должен был взорвать Кремль. Но Михаил Илларионович, несмотря на то, что был крив, знал про своего врага всю подноготную. И стал медленно преследовать улепетывающих французов. Но это уже – отдельная история. А пока кирасиры и карабинеры удирали по холодной Смоленской дороге, где, как известно, “метель, метель в лицо…”

Что было потом, знают все. Кутузов гнал корсиканца по всей Европе и пригнал от Бородинского на самые, что ни на есть Елисейские поля. Об этих славных днях потом напишет 29-летний Пушкин в ответе наполеоновскому песнопевцу Беранже:

Ты помнишь ли, как царь ваш от угара

Вдруг одурел, как бубен, гол и лыс,

Как на огне московского пожара

Вы жарили московских наших крыс?

…

Ты помнишь ли, как были мы в Париже,

Где наш казак иль полковой наш поп

Морочил вас, к винцу подсев поближе,

И ваших жен похваливал, да …б?

Простим же Александру Сергеевичу эти шалости и еще раз почтим память наших славных воинов, погнавших “ирода-Бонапартия” с родной Московии именно в эти октябрьские дни.

Павел Подкладов.

Использована книга Д. Чандлера “Военные кампании Наполеона”.