Курсы валют: USD 29/03 56.9364 -0.0869 EUR 29/03 61.8102 -0.1513 Фондовые индексы: РТС 18:50 1125.58 0.98% ММВБ 18:50 2032.54 0.96%

Кинопремьера. Правда и ложь "Мюнхена"

Культура | 16.02.2006


Конечно, они не согласны с разными аспектами картины. Абу Дауд настаивает на том, что убитые спортсмены были не невинными жертвами, а бывшими солдатами, и теракт был лишь одним из боев не прерывавшейся с 1948 года (года образования Государства Израиль) тайной и явной войны. Барак настаивает на том, что неверен философский посыл Спилберга, основанный на принципе талиона – око за око. "То, что делал я и мои товарищи во время операции возмездия, абсолютно противоположно деятельности палестинских террористов".


Что ж, в том, что бывшие участники событий выскажутся именно в таком духе, можно было не сомневаться.

Наверное, именно в этом и есть истинный посыл спилберговского фильма – "Запад есть Запад, Восток есть Восток", и как бы ни развивались события, шла бы речь о мести или о прощении, ни одна сторона добровольно не признает себя неправой.

Шумное возмущение американских зрителей заставило Спилберга заменить текст титров в начале картины: сначала там значилось "фильм снят на основе реальных событий". Российские зрители прочтут, что он снят "по впечатлениям" от реальных событий.

Фильм у Спилберга получился. Ему удалось передать эти самые впечатления от реальных событий – боль, ярость и потрясение сотен тысяч людей, на глазах у которых в прямом эфире жестоко убили их родных, их соотечественников, их соплеменников. Да что там – просто людей с той  и с другой стороны. Камера Спилберга "мечется" с лиц преступников на лица жертв – на тех и других одинаковое выражение, смесь гнева, страха смерти и какой-то детской растерянности перед ее лицом. Палестинские семьи страдают с той же силой при известии о смерти своих родных-террористов, с какой страдают израильтяне при известии о смерти жертв.

Начальные сцены фильма можно назвать "динамичной трагедией", затем, когда ярость претворяется в месть, темп спадает, но подспудный накал страстей не снижается. Причем не снижается он и после финальных титров, ибо Спилберг встал между враждующими третейским судией, оставив зрителя в мучительных сомнениях – а ЗА КОГО он? И за кого быть ему, зрителю?

В отличие от "Списка Шиндлера", где не нужно было определять правых и виноватых – все было ясно по определению, в "Мюнхене" Спилберг выбирать правых и виноватых не стал осознанно. Он сделал главным героем  и заложником драмы старушку-Европу. Самоназначенного судью, буфер, третье лицо. Большинство натурных (весьма, надо ответить, заманчивых) съемок фильма сделано в Европе – Рим, Париж, Греция.

И по мере развития сюжета все неотступнее приходит мысль, что в конфликте двух родственных, но непримиримых народов, исповедующих разные, но непримиримые веры старая христианская Европа становится похожей на умывающего руки Пилата. Очень показателен в этом смысле, кстати, малозаметный эпизод: недобросовестный информатор из преступного клана, снабжающего сведениями всех террористов без разбора идеологий, свел в одной комнатке палестинских федаинов и замаскированных израильских "моссадовцев". И вот палестинец и еврей крутят ручку приемника: одному нравится одна восточная мелодия, другому другая. Драка не нужна ни одному, ни другому. В конечном итоге они успокаиваются на веселой англоязычной песенке – разумеется, на время...

Еще одно лицо старушки-Европы – тот самый информаторский клан. Пасторальное семейство с красивой фермы где-то в Иль-де-Франс. Главный герой – моссадовец Авнер - приезжает туда, потому что глава клана, "папá", этакий добродушный дедушка, желает познакомиться с щедрым клиентом. Авнер прикидывается немцем, но оба понимают, кто есть кто, и когда отпрыск семейства пытается спровоцировать Авнера – заставить прочесть предобеденную молитву – "папá" одергивает провокатора. "Мир жестоко обшелся с твоим племенем, - снисходит он к Авнеру в финале сцены. – Вы вправе защищать себя и отвечать ударом на удар". И прибавляет: "Ты мог бы быть моим сыном, но это не так".

И тут-то третейская идеология Спилберга, как представляется, и дает еле заметный крен. Европа, символически воплотившаяся в "папá", открещивается от тех, кто ей "не сыновья". Но при этом весь строй картины, с довольно карикатурно отрисованными главами "Моссада" (не удивлюсь, если к возмущению их реальных прообразов примешана и капля личной обиды), со множеством натуралистических сцен насилия (чего стоит хотя бы картинка гостиничного номера, в мясо разнесенного взрывом при ликвидации одного из палестинских главарей), ведет к тому, что евреи как народ более "цивилизованный", более "европейский", не должны бы вроде бы так жестоко мстить своим врагам, не должны провоцировать эскалацию насилия (на каждый тайный удар палестинцы отвечают пулями и бомбами в Европе).

И вот тут-то зрителю, особенно отечественному, выросшему под аккомпанемент вполне себе проарабски ориентированной идеологии стоит задуматься. Не только об общефилософской дилемме "милосердие vs. возмездие", но и о том, что единодушные и красиво драпированные христианскими постулатами нападки на "более цивилизованный" Израиль, некрасиво отвечающий палестинцам ударом на удар, не так уж и оправданны. Если Европа в буквальном смысле открещивается от евреев, они не обязаны менять иудаизм – идеологию воздаяния, на христианство – идеологию всепрощения.

Отходя от политики, хочется вкратце отметить несколько спилберговских находок. Эрику Бана роль Авнера удалась, как представляется, куда больше, чем роль царевича Гектора из "Трои". Он даже похорошел: длинные по моде 70-х волосы мужественно прикрывают его беззащитно оттопыренные уши. Великолепен актерский состав всей группы "мстителей" во главе с моссадовским боссом Эфраимом (Джеффри Раш). Но особенно "цепляет" "бомбист", полусумасшедший и наивный мальчик Роберт, мастер-игрушечник, которого – тоже очень знаково - "учили не собирать бомбы, а разбирать их". Его сыграл Матье Кассовиц, звезда "Амели". Когда измученный проклятым выбором между местью и жалостью, вымотанный страхом смерти, идущей по пятам за "мстителями", Роберт делает бомбу для себя, щемит в груди даже у прожженных циников-кинокритиков.

Красиво вышел некая двуединая аллегория Эрец Исраэль – страны Израиля – воплощенная двумя красиво-старыми, даже внешне схожими женщинами: премьером Голдой Меир и матерью Авнера (прима самого известного израильского драмтеатра "Габима" Гила Альмагор). Но вершинный женский образ, конечно, жена Авнера Дафна, настоящая сабра – урожденная израильтянка. Ее сыграла – и это отличная режиссерская находка - звезда израильских сериалов Айелет Зорер.

Подлинная находка и вся любовная линия Авнера и Дафны. Он начинает убивать почти одновременно с рождением своего ребенка, и финал, последние аккорды мюнхенской трагедии, в воспоминаниях терзавшие его не один год, он окончательно переживает и выпускает из своего сознания в объятиях жены, уже решив уйти с тропы мести.

Надо сказать, что почти безупречно продержавшийся в роли третейского судьи-наблюдателя Спилберг в последних кадрах картины все же позволил себе очень яркий, знаковый, внятный умеющим видеть жест. На нью-йоркских задворках эмигрант Авнер беседует с Эфраимом и окончательно отказывается вернуться в "Моссад". Камера покидает их навсегда, но - прежде чем экран гаснет - замирает на восстановленных путем монтажа башнях-близнецах ВТЦ.

tech
Код для вставки в блог

Новости партнеров