Курсы валют: USD 28/03 57.0233 -0.4014 EUR 28/03 61.9615 0.0979 Фондовые индексы: РТС 18:50 1114.66 -0.89% ММВБ 18:50 2013.16 -1.30%

Хорошее лекарство – любить жизнь

Культура | 05.06.2005



В 70е и 80-е в Театр на Малой Бронной рядовому зрителю попасть было также легко, как на дипломатический прием в Кремль. Лишние билеты спрашивали даже не на пересечении Малой Бронной с Тверским бульваром, а за два километра, у метро. Имя режиссера, на спектакли которого валил народ, завораживало. О нем ходили легенды, из уст в уста шёпотом передавались слухи о причинах его ухода из Театра им. Ленинского комсомола. Но Эфрос никогда не был диссидентом. Он, как пел Высоцкий, просто "выбирался своей колеей". И был неповторим. А это раздражало тех, кто хотел причесать "народные массы" под одну гребенку. Потом его точно так же съели и на Бронной…

Поразительно, но все его спектакли 25-30-летней давности до сих пор перед глазами, как будто видел их вчера... Романтический и угловатый Ромео – Анатолий Грачев…Закомплексованный и медлительный Вершинин – Николай Волков… Смертельный поединок мавра – того же Волкова с атлетом Яго – Львом Дуровым… Упрямый циник-философ Дон Жуан – Михаил Козаков, мечущийся между небом и землей... Нежная Дездемона с неповторимой певучей интонацией Ольги Яковлевой… Смешные и жалкие претенденты на руку и сердце Агафьи Тихоновны из гоголевской "Женитьбы" - Дуров, Броневой, Дорлиак… Печальный и колкий Беляев – Олег Даль и мятущаяся Наталья Петровна – Ольга Яковлева из "Месяца в деревне"… Был в жизни Эфроса и МХАТ с удивительным Тартюфом - Станиславом Любшиным. И завораживающий "Вишневый сад" на Таганке с Демидовой и Высоцким... Потом, в 80-е эта же Таганка свела его в могилу…

Не будем, однако, предаваться печалям: человеческий организм устроен так, что плохое уходит, а помнится только хорошее. Но автор этих строк не столь самонадеян, чтобы посвятить все отведенное его публикации виртуальное пространство своим зрительским впечатлениям. Потому что в его архиве имеются свидетельства людей, знавших Анатолия Васильевича достаточно близко: любого из моих собеседников, соприкоснувшихся с гением, я пытался вызвать на разговор об Эфросе. Вот только небольшая часть этих воспоминаний.

Армен Джигарханян: К сожалению, общение с Эфросом было недолгим. Он был великий режиссер. Я очень хорошо помню его репетиции, на которые приходил, даже если не был занят в данном спектакле. Мог ли у нас состояться творческий роман? Не знаю. На этот вопрос уже никто не ответит. Однажды Анатолий Васильевич сказал мне: "Ты слишком з д о р о в ы й для меня". Имелось в виду физическое и духовное здоровье. Он не хотел этим обидеть или унизить меня. Это было сказано в полемике. Повторяю, это был великий режиссер. В этом нет сомнения. Он в свое время пытался решить и разгадать то, что сегодня становится проблемой в театре.

Александр Ширвиндт: В театре Ленинского комсомола я застал счастливое время работы с удивительным Толей Эфросом. А потом, когда все кончилось, мы с ним перешли на Бронную. Я еще со школьной скамьи был предрасположен к шутке, к розыгрышу, к легкому жанру, к эстрадному пребыванию на сцене. А Эфрос был человеком глубинным, "драмокопателем". Он не мог ставить Бог знает что. Но иногда нужно было оправдывать название театра Ленинского комсомола. Однажды он поддался на уговоры и решил ставить какую-то ужасно "фанерную" пьесу о войне. Мы его отговаривали, а он уперся. И мне пришлось играть Гудериана. Да-да, того самого - танкового генерала. Гудериан был такой красивый, с седыми висками (Смех). А начальника концлагеря играл Миша Державин. Там было все: только, пожалуй, партизан не пытали… Но это, конечно, из разряда курьезов. А по-настоящему с ним было очень интересно работать. Однажды они с Радзинским решили поставить спектакль под названием "Снимается кино" - аллюзию двух авторов по поводу "8 12" Феллини. Там были замечательные актерские работы! Я играл "советского Мастроянню". А героиню играла Ольга Яковлева. Это был знаменитый спектакль… Эфрос пытался из меня выбить все мои эстрадные ухмылки. И в "104 страницах про любовь" тоже выбивал…

Михаил Козаков: Гений Эфроса состоял в том, что он мог взять хорошо известную пьесу и перевернуть устоявшееся представление о ней, соскрести накипь. Он читал любую историю незамутненным глазом. И тогда выяснялось, что “Дон Жуан” – не просто история про соблазнителя, а размышление о том, есть Бог или нет. Концепция моего образа состояла в том, что если Бога нет, значит, все дозволено, в том числе и “обмануть стремительное время, всегда лобзая новые уста”, как писал Николай Гумилев. Дон Жуан превратил цинизм в философию. Эфрос воплотил это грандиозно. Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с такими великими художниками. Во мне соединилось то, чему меня научил Олег Ефремов с эстетическими принципами Анатолия Эфроса. И теперь, когда я беру пьесу, то говорю себе (помня Эфроса): “Не доверяй первому слою, покопайся…” Или наоборот: “Попробуй так же, как он, “незамутненно” прочитать слово и поверить в него”. Эфрос просил играть слова, как в джазе.

И, наконец, главная актриса в жизни Эфроса - Ольга Яковлева: …Когда в Театр Ленинского комсомола пришел Анатолий Васильевич и стал знакомиться с труппой, мы показывали "До свидания, мальчики". После показа он сказал, что ему понравилась "вот эта в красных чулках и синей юбке в складку", если это можно назвать "понравилась". То есть я. Вот так и состоялось знакомство, после которого меня в труппе дразнили "любимой актрисой Эфроса".

… Я ведь была еще совсем юной, а он – взрослым человеком. Кроме того, я до этого жила изолированно: в институте и потом в театре. Я мало знала про театр вообще и про Эфроса в частности. А что касается впечатлений, то помнится, что удивила его странная внешность, особенно пушистые волосы, которые он зачесывал рукой назад. И глаза его все время были обращены куда-то в затылок к самому себе, куда-то вовнутрь. Мы поначалу совершенно не могли понять, как с ним разговаривать. Казалось, что он, общаясь с человеком, и видел его, и одновременно не видел. В нем была какая-то вдумчивая ясность. Он разговаривал с актерами очень простым, прозрачным и даже "азбучным" языком. Он задавал какие-то странные вопросы и из ответов делал выводы о том, что за люди перед ним и какие роли им нужно давать. Меня он спросил, что бы я хотела сыграть. Я ответила: "104 страницы про любовь", хоть в десятом составе". Это была пьеса Радзинского…

…Анатолию Васильевичу принадлежат многие открытия на театре. Например, он был первым, кто отменил занавес. Зритель приходил и с самого начала видел декорацию, входил в мир театра, в атмосферу спектакля. Да, то время было вольным. Создавались новые театры. Эфрос сначала очень ярко работал в Центральном детском театре, где в то время были Кнебель, Ефремов и много других замечательных актеров.

…Его педагогика и режиссура заключались в том, что он позволял человеку открыться его сущности в свободе, удовольствии, в любви к творчеству. Он приподнимал человека "на подушку", и все лучшее, что открывалось в человеке, он использовал для сцены. Он развивал интуицию и так "открывал ребра", что человек становился свободным, легко верящим в предлагаемые обстоятельства. И человек развивался сам собой, потому что существовала абсолютно естественная атмосфера…

…Перед началом работы над "Отелло" или "Месяцем в деревне" он спрашивал актеров: "А что вы думаете по этому поводу?" Актеры, конечно, начинали нести бог знает что… Что-то среднеарифметическое, традиционное и хрестоматийное. Потом Анатолий Васильевич говорил: "А теперь послушайте, что я думаю". И все оказывалось проще и яснее, как дважды два – четыре. Мы сидели и думали, ну почему же нам самим это не пришло в голову?! Ведь это все лежит на поверхности… Потом он позволял актерам присваивать его концепцию, трактовку, и актер, думая, что это сочинил он сам, включался в работу. Я всегда знала: все, что произошло в моей творческой биографии, – это Анатолий Васильевич.

Наверное, каждый, кто столкнулся с Анатолием Эфросом хоть раз в жизни, оставил частичку его души в своей. У других - тех, кому не довелось - остались в памяти его великие спектакли, а на пленке - необыкновенные, хрустальной чистоты телефильмы. И, конечно, книги. В одной из них он написал:

"Хорошо, чтобы были улицы, которые тебе приносили бы радость даже одним названием, и чтобы был дом, и жена, и дети, и чтобы не шалило здоровье, и чтобы работа была, потому что работа на случай беды – самое хорошее лекарство. А еще хорошее лекарство – любить жизнь...".

Павел Подкладов

tech
Код для вставки в блог

Новости партнеров